Я довольно часто задаюсь вопросом: что именно повлияло на то, как человек сейчас живёт, принимает решения, реагирует, выстраивает отношения? Как была устроена среда, в которой он рос, какое место он в ней занимал и какие реакции на себя получал в самом раннем возрасте?

 

У меня много контактов — не близких, часто случайных или рабочих. Я провожу собеседования, тестирования, отдельные сессии. Легко заговариваю с незнакомыми на улице, хожу в небольшие магазины рядом с домом, здороваюсь с кассирами, с женщинами и мужчинами, торгующими на улицах, и мимоходом отмечаю, казалось бы, несущественные детали — в мимике, жестах, позах, интонациях.

И почти каждый раз возвращаюсь к одному и тому же вопросу: что именно сделало их такими, какие они есть? Не в смысле больших событий или «ключевых травм», о которых принято говорить, а в гораздо более повседневных вещах — в том, как была устроена среда, в которой они росли, какое место они в ней занимали и какие реакции на себя получали в самом раннем возрасте, когда мир по сути является зеркалом, через которое ребёнок узнаёт себя и постепенно начинает этим “отражением” управляться.

Я думаю о том, насколько человеку было доступно что-то менять вокруг себя.

Мог ли он влиять на правила, пробовать по-своему, распоряжаться тем, что его окружало? Или среда скорее обучала его подстраиваться, экономить усилия, не выходить за рамки, не тратить энергию на лишнее осмысление и расширение?

 

Продавец лавки овощей и фруктов напротив кафе, в котором я сейчас сижу и пишу этот текст, повесился. Это случилось не сегодня — около года назад. Просто в один день мой муж, как обычно, зашёл за томатами, а за прилавком оказался другой человек. На вопрос ответили: его нет, он покончил с собой.

Мы видели того мужчину почти каждый день. Грузный, высокий, мощный, за пятьдесят — из тех, кто обычно создаёт ощущение силы и устойчивости. Он был угрюм. Его пальцы были прокурены и иногда слегка дрожали. В его лице почти ничего не менялось — ни когда он смотрел на людей, ни когда взвешивал клубнику.

И я часто ловила себя на вопросе: что должно происходить внутри человека, чтобы при таких внешних данных и возможностях так последовательно умаляться — до этой точки с весами, до этого способа реагировать, до этого долгого-долгого согласия с внутренним недовольством?

На соседней улице, на перекрёстке с большим потоком людей, стоит несколько женщин с цветами и овощами. Одна из них — очень живая, включённая, всегда замечающая, узнающая, готовая улыбнуться и поздороваться, хотя я ни разу ничего у неё не покупала. В ней много жизненных сил. Она не «ждёт», сидя на ящиках, она всё время в движении, в контакте. Но последние пару месяцев я замечаю, что её становится как будто меньше. В её внимании появляется глубина, замедление.

И я иногда думаю, что моё внимание к ней — мои, даже не озвученные, вопросы — как будто тоже становятся частью её среды и могут поднимать в ней что-то, что не принято поднимать в таком месте и в такой роли.

 

И всё же — что нас делает такими, какие мы есть сейчас? Смиренными или бунтующими, продолжающими или останавливающимися, активными или пассивными, замечающими или просто идущими по привычному маршруту.

Я вижу, как незаметные условия среды со временем формируют не столько сами действия, сколько фокусы внимания — то, на что человек опирается ежеминутно, что он считает реальностью. Из этих настроек складывается мышление — как система связей, в которой одни элементы становятся привычными и «видимыми», а другие как будто не существуют.

Меня радуют те, в ком я вижу внутренний импульс — когда человек замечает, чего хочет, и может двигаться в этом направлении. И мне тяжело видеть тех, чьё внимание почти полностью занято внешними сигналами — правилами, ожиданиями, требованиями, к которым остаётся только приспосабливаться или сопротивляться, оставаясь внутри этого выбора без выбора.

 

Это хорошо видно даже в простых сценариях.

Например, человек возвращается вечером домой.

Один создаёт пространство — включает других, предлагает, инициирует, оживляет.

Другой оказывается внутри уже заданного хода событий и просто реагирует на происходящее.

Третий живёт своим отдельным сценарием, почти не включаясь в общее.

Четвёртый разряжает напряжение через резкий сброс — тоже активно, но разрушительно.

 

 

Для меня среда — это не просто фон.

Это способ, которым формируется мышление: зажигаются фокусы внимания, закрепляются, начинают воспроизводиться автоматически. Здесь же формируются и способы проживать стресс, радость, напряжение, покой.

И тогда один взрослый продолжает, по сути, детскую стратегию — копит, не замечает, заглушает, а затем взрывается, причиняя боль, чтобы быть замеченным.
Другой остаётся в движении — пусть не всегда прямо, пусть через обходные пути, но всё же ищет, пробует, живёт.

Третий вообще не вступает в эту внутреннюю борьбу — потому что вырос в среде, где принятие было дано изначально.

Когда я думаю о детях через призму среды, для меня становится важным не столько то, что им говорят, сколько то, как устроена жизнь рядом с ними — есть ли в ней место для них самих. Неидеальных, неудобных, спонтанных, не вовремя, не так. У меня четыре дочери, и я хорошо вижу, как именно среда начинает работать.

 

Если нужен рецепт и если немного упростить, есть две вещи, которые действительно многое меняют:

— сделать доступным то, что уже принадлежит ребёнку — без дополнительных разрешений;

— и постепенно включать его в создание правил, по которым живёт семья. Но включать его не как объект воспитания, а как участника.

Границы при этом остаются — взрослый остаётся взрослым, ребёнок ребёнком, а в том, что касается обсуждения и устройства жизни, появляется пространство совместности с аргументацией, инициативами и равнозначимостью интересов.

Тогда изменения затронут не только ребёнка, изменится сама среда — повлияет на каждого члена семьи.

 

Фото

 

 

 

 

 

 

 

 

Читайте статьи, смотрите прямые эфиры и участвуйте в розыгрышах на нашем Тelegram- канале.

Мнение редакции может не совпадать с мнением автора. В случае проблем со здоровьем не занимайтесь самолечением, проконсультируйтесь с врачом.